Татьяна Сапрыкина: Дом с секретами

Рассказ

– Здравствуй, родимый! Здравствуй, наш дом…

Марина – пожилая женщина, можно сказать, настоящая бабуля, снова у порога своего детства, своей юности. Сейчас она дёрнет за железное кольцо вместо привычной современной дверной ручки. Оно вековое, отполированное руками нескольких поколений семьи, откроет дубовую синего цвета, как и оконные рамы, дверь, а там – мама…

Сени – это как летняя кухня, и в ней всегда были постоянные хлопоты. Сейчас глубокая осень, предзимье, но мамы и в избе не будет. Марина, глубоко вздохнув, достала из сумки прохладный ключ, медленно вставила в скважину тяжелого старого замка. Он был холоден, но не сопротивлялся, словно ожидая только хозяев. Так же легко выскочила и его пока еще почти не ржавеющая дужка из слегка погнутых дверных петель. Марина взялась за кольцо, не торопясь его повернуть, будто подсознательно все еще ожидая открытой настежь двери. Но здесь уже давно хозяйка – она.

Зятя, доставившего её в деревню, Марина сразу отпустила в город. У него рабочий день, в фирмах не забалуешь, начальник чуть что – штраф, а то и – «Мы вас не держим, за проходной много желающих!» Такая теперь жизнь. Сама на пенсии, хоть что-то в руках гарантированного. Задержек выплат, слава Богу, давно нет. Марина даже рада, что может побыть в доме одна, среди привычных с детства вещей, постоянной, хранящейся годами обстановки. Летом с подмогой детей продолжает выращивать в огороде картошку, морковь, свёклу, кабачки с тыквой и чеснок, участочек клубники, в саду – смородина, китайка и две яблони – все первоочередное, что растёт без особого полива. И всё-таки здесь Марина теперь – «дачница», временщик.

На улице дел никаких, снег только пугает, но не ложится на землю, а ведь пора... Много чего иного в долгой жизни хозяйки во всём, даже и погода давно не та… Куда ни глянь – всюду глобальные перемены, и так ей хочется порой запереться в своём мирке, забыть обо всём, что вовне. И старый дом – ее спасение.

В старой избе немного пахнет сыростью, хотя соседи выручают, изредка протапливают печь – им тоже не резон жить через стену с запустением. Они – не родня, что жила во второй половине дома под одной крышей раньше, они – новые жители деревни. Сейчас Марина растопит низкую лежанку с двумя конфорками, и через дымоход в полость когда-то предусмотрительно не разобранной старой русской печи пойдёт тепло. Оно нагреет пространство маленького домика. Тепла вполне хватит на пару дней. И так – от приезда до приезда. Здоровье уже не то, но тянет и тянет сюда непонятная сила. Старая женщина не противится.

Сняв городскую одежду, Марина переоделась в халатик. Подойдя к простенку между окнами, вгляделась в старинное, покрывшееся пятнами, зеркало, привычно по-деревенски вкруговую повязала цветастым платком голову. Полюбовалась на себя: «Старушка ты, Маринка, старушка! Отпутешествовалась, видать…» и пошла к порогу. Сняв с гвоздя мамину одёжку – вездесущую телогрейку, которую в городе пренебрежительно величают «ватником». Как и людей советских тоже, вроде неё, Марины, без стеснения и в юности носивших такую одежду.  «ватниками». Не понимает этого Марина.

Дровишки и уголёк в кладовой на исходе. Зять их набрал перед прошлым отъездом, топливо стоит на железном настиле у плиты в вёдрах. Открыла вьюшку в дымоходе. Присев на скамеечку, сложила колодцем поленья на колосники, привычно подсунула под них старую смятую газету, закрыла дверцу плиты. Встала, взялась за ведро с углём. Ох, какое же оно тяжёлое. «Вроде вес всё тот же, а с каждым приездом в руках тяжелеет и тяжелеет… Породу, что ли, зять в него сунул вместо угля? Словно один колчедан напихал…» – нашла объяснение Марина. С усилием обеими руками подняла ведро за дужку и поставила на плиту. Через конфорку сверху на дрова совком – ох, теперь и совок имеет другое, человеческое звучание! – «совчиха» насыпала угля. Остывшая печь, наверно, обижалась на хозяйку, слегка отсыревшие дрова не хотели сразу разгораться, дымили, пытаясь проникнуть в избу через мелкие трещины меж кирпичами.

Марине не привыкать наблюдать такую картину, но в этот раз что-то взгрустнулось. Она поймала себя на мысли, что пора бы уж отвыкать… Дочка с зятем – о том же: ретро-жизнь можно и в памяти держать, не обязательно в натуре. Ну вот – пух-пых – дрова заговорили, застреляли искрами, заиграли языками разгорающегося пламени, начав лизать черные комки угля. Хозяйка закрыла дверцу, поднялась, опершись о стену еще холодной печи. со скамеечки. Пора браться и за другие дела. Поставила на плиту чайник и кастрюлю с водой. Для быстрой готовки – микроволновка на столике в углу, но с плиты вкуснее.

Дом начинал помаленьку оживать. Марина машинально зашла за дощатую переборку. Тут сто лет, наверно, стоит железная, окрашенная той же, что и дверь с оконными рамами, синей краской, кровать с подзорами, периной и пирамидкой взбитых подушек. Напротив – массивный лежак так и не разобранной русской печи, покрытый двумя слоями рядно – полосатыми цветными тряпичными домоткаными полотнами. Марина сняла с кровати подзоры и покрывало, с печи рядно, чтобы освежить их, перетряхнуть на воздухе. Скоро нагреется лежак, и на него отправятся для просушки от влаги перина, подушки, одеяла.... Перетаскивание домашних вещей, как и ведро с углём, всё чаще даётся с трудом, сейчас Марина ощутила то же самое. «И, правда, как говорят дети, не пора ли… Для кого берегу? Ну, что это за дом? Что здесь за жизнь?» – было начала она распалять себя, как печку.

Выйдя из-за переборки в общую десятиметровку дома, громко и гордо называемого семьёй избой-пятистенкой, хозяйка, ещё ничего не сделав, грузно присела на старый, но прочный венский кожаный стул возле массивного квадратного раздвижного стола. За ним обедали, делали уроки, на нем гладили бельё и одежду, мастерили, кроили и шили… Он, как и печь, занимал достаточно много места у простенка между маленьких, прямо игрушечных окон. Напротив стола в левом углу комнатки стоял кухонный столик-шкафчик с дверцами, а в другом справа – родом из пятидесятых годов прошлого века изящная самодельная этажерка с витыми ножками. Ее полочки были перестелены треугольными салфетками, искусно вышитыми гладью и крестиком старшей сестрой. «Ретро – в памяти, – грустно усмехнулась Марина предложению дочери. – Память – штука ненадёжная, а тут протяни руку – и вот она, ретро-жизнь… Легко сказать: пора…»

Хозяйка привычно скомкала в руке тряпицу, приготовленную для уборки пыли. Давняя деревенская привычка – начинать наведение чистоты с «восхода» – с угла избы и дальше двигать дело «по солнцу» до выхода, к двери. Марина снова взглянула на угол... Там, в самой «точке восхода», стоит уж лет… Да что считать годы – почти столько же лет, сколько и ей самой, стоит на полочке та самая «шкатулка желаний» из детства.

Марину прямо потянуло к месту назначения. Опираясь ладонью о стол, встала, удивляясь себе, непривычно легко, словно крылья расправила. «Правильно говорят: дома и стены помогают – верить надо» – подытожила она. Подошла к этажерке, привычно провела пальцем по фанерной, когда-то лакированной верхней полке – пыль… «И откуда только она берётся тут, без людей?» Провела по цветной коробочке. Шкатулка слегка шелохнулась и, как бы прильнула остатками глянца к пальцам хозяйки. «Всё ветшает, всё ветшает. Какая была упругая раньше эта коробочка, как горделиво возвышалась среди всякой мелкой всячины, а вот и она обмякла…»

Грусть усиливалась, всё в доме говорило о себе: пора… «Да нет, что это я? Соседский «столетний дед» полон оптимизма, а мне ещё – о-го-го! Жить да жить! И старая шкатулка сейчас наберётся сил в оживающем доме, и снова заблестит своими глянцевыми бочками, станет такой же загадочной красавицей, как раньше!»  

Закипел чайник, согрелась вода в кастрюле – всё готово к обновлению. Дом постепенно наполнялся теплом. Старая женщина мельтешилась, переходя от одного дела к другому – ей хотелось сделать, как ставила задачу молодая мама, «чтоб в один присест все и сразу».

«За работу, Маринка!», – вслух ободряюще скомандовала она себе, чтобы быстро войти в привычный круг жизни «по солнцу». Приподняла поочередно на этажерке давно не крахмаленные для стойкости и твердости салфетки – под ними чисто, лишь растрескавшийся и почти сползший от времени с поверхности полок лак. «Вот бодрись – не бодрись, и тут одни намёки. Лак стирается, хрящи в суставах крошатся, бороздки морщин не придают оптимизма… У всех одно и тоже – и у человека, и у вещей. Один закон жизни, выходит так…»

Шкатулка, когда-то скроенная из почтовых открыток и собранная с помощью нитки с иголкой, вроде еще целёхонькая. Марина, отложив тряпицу, почему-то протянула обе руки к этой простенькой маленькой и легкой вещице, бережно взяла в свои ладони. Шкатулка была мягкой и податливой, как ребенок. Да что с неё взять – старая бумажная… Усердно сделанная давным-давно детскими не очень умелыми руками, она много лет не меняет своего назначения и местожительство. Непросто было Марине-пятикласснице прошивать края твёрдых деталей шкатулки из открыток и картонных каркасных подкладок – на коже безымянного пальчика правой руки появилась даже дырочка от игольного ушка. Очень сложно было подогнать по размеру и выкроить боковинки-лепестки для изделия – испортила несколько открыток. Трудно было добиться равномерной выпуклости боковин – до всего доходила своей смекалкой, увидев у старших сестер своих подружек только готовое изделие. С изьянами, но шкатулка получилась!

Сколько раз за прошедшие годы шкатулку брали в руки, открывали и закрывали крышечку, наполняли какими-то незатейливыми вещицами. В день рождения ларца своей детской мечты Марина положила в него несколько конфет и единственный мандаринчик из школьного новогоднего подарка. Вскоре конфеты и манящий солнечный фруктик благополучно улетели по назначению, оставив в коробочке нарядные фантики и долго не исчезавший аромат от мандариновых корочек. Потом в ней хранились различные значки, дешёвые колечки и бусы, в конце концов и поныне – нитки с иголками, разноцветные пуговицы, пяток булавок и пересохшая клеенчатая портняжная сантиметровая лента из самого-самого детства. Горстка не очень нужных теперь вещей…

Марина вглядывалась в шкатулку, словно в себя в зеркале. Она, как и хозяйка, тоже постарела. Поверхность поблекла, нитки на швах ослабли и не держали прежнюю «фигуристость», краски потемнели от въедливой пыли и выцвели от солнечного света из окна.

– Вот что делает с нами время, подружка. Наверно, пора и с тобой распрощаться? – чувствуя хрупкость вещицы, вслух то ли спросила, то ли решила Марина. – Ты не обижайся, – продолжила она обращаться к вещице своего детства, как к живой. – Мне всё тяжелее собираться в дорогу, а кому ты будешь нужна без меня? Прости меня, старую, но теперь вещи и подороже и помоложе летят на свалку вослед за нами. Грош цена много чему, а ты, моя дорогая, – самоделка.  И в музей не сдашь. Ты – всего лишь вспомогательный фонд… Фонд моей памяти…

Марина, ощущая все больше тепла и от нагревающейся печи, и от своих воспоминаний, сидела и сидела за столом перед шкатулкой. Она забыла о привычных домашних делах, ведя со старой  неказистой вещью непроизвольной разговор о жизни и почему-то боясь снова взять ее в руки. Нестерпимо захотелось, чтобы в избе стало жарко – встала, подсыпала ещё уголька. И снова – к столу.

Она еще не выговорилась, чтобы принять решение. Мама насчет этого была практичнее. Неграмотная, она после того, как дети разлетелись по своим путям-дорогам, легко расставалась с оставленными ими на этажерке невостребованными книгами. Всякий раз, когда приезжали дети, спрашивала, указывая на какую-нибудь из книг: «А эту можно на «разжижку», а то лежит, лежит, вся уж жёлтая, никому не нужная?» Жгла аккуратно, экономно, вырывая один-два листа. Так сгорели в огне времени школьные учебники, письма, открытки, даже какие-то пожелтевшие, не имевшие спроса, по мнению мамы, семейные документы из прошлого… Жизнь в деревне, во вдовьей семье, была нежирная, поэтому судить или нет маму за это, Марина не вправе. А тут – богатство какое- разваливающаяся детская поделка.

Марина, словно впервые, принялась разглядывать старую вещицу, поворачивая разными гранями – их всего четыре, как четыре стороны света, не считая урезанных боковушек.

– Не зря говорят, что мысль материальна, –– тихо и даже растерянно произнесла хозяйка шкатулки, – рассыпаешься, дорогая моя… Да ты не обижайся, – снова, будто извиняясь перед живым человеком, произнесла Марина. – Сама рассыпаюсь помаленьку. Вон нитки обветшали, обрывов сколько, боковинки расходятся, нутро твоё обнажая. И я так же, – словно призывая шкатулку в единомышленники, бормотала она. – Суставы разбаловались совсем, как кукла на шарнирах. Обороненное что-нибудь нагнусь поднять, а выпрямиться сразу – ну, никак. Земля всё ближе притягивает. По-современному да по-чиновничьи: явился к нам с тобой «возраст дожития», подружка… Вещей это тоже, к сожалению, касается. Растеряла ты все браслеты-колечки, все бусы стеклярусные – не золото, конечно, но всё же – счастье моё былое. Что скажешь на это? Знаю, знаю, оправдаешься: мол, всё богатство твоё либо дочки-внучки несмышлёные растеряли-растащили, либо сама раздала. Не виню, и то, и то было. Теперешним детям и внукам бирюльки всякие в бархатных шкатулочках дарим. Достаток какой-никакой…Так что, куда мне с тобой?

Уборка дома остановилось. Шкатулка повернула время вспять. Огонь в печи ещё не погас, и так легко было бросить туда все, что обветшало, но что-то сдерживало Марину. «Пора – не пора, – хозяйка стала почти злиться на себя. – Кто это решает? – И вообще впервые ей хотелось ничего не трогать в доме –– обметать, перетряхивать, выметать. – Пора с домом определяться, никто из моих сюда уже не вернется. Изба с удобствами на улице на фоне прекрасного ландшафта – кто на такую рекламу теперь позарится… Холупа, и нет у дома другой рекламы. Ну, может, на разбор кто возьмет – стены-то каменные, только фасад кирпичный, при царе Горохе ещё, наверно, обжигали… Из камня-известняка белоснежного, промытого снегами и дождями, модерновый забор умелыми руками может сложиться. – Умелыми… Да… – улыбнулась Марина. – А тебя, мой заветный сундучок, – снова, обняв ладонями, обратилась к шкатулке, – я городила смелыми, но неумелыми ручками. Будь девчонка мастеровитее, глядишь, и ты ещё бы послужила.

За окном или в окно стукнуло – Марина вздрогнула, сразу не поняв, что это или кто это. Повернулась к стеклу – с переплёта рамы тут же испуганно слетела серенькая птичка.

– Ох, – опять испугалась старая женщина. – Стук птиц в окно – к плохой вести, так мама всегда говорила. Ну, Марин, что с тобой? При чем тут вести? Да ещё и плохие? Всё идёт своим естественным путём! Как там у Тараса Бульбы? Да, я тебя породила, я с тобой и расстанусь. Так, что ли? Сижу, сама себе горожу проблемы… Ну, шкатулка и шкатулка… Мамку бы сюда сейчас… А то больно умные стали…

Шкатулка сделана из новогодних открыток – одна к одной, с веселыми лесными зверушками и птичками, с русской тройкой, с Дедом Морозом и Снегурочкой, с ёлками и подарками-сюрпризами, с прекрасными пожеланиям. Понятно, всё это счастье и все чудеса нарисованы, но кто в детстве не верил в исполнение желаний? Дома было много открыток и к другим праздникам, и просто с цветочными композициями, но Марина выбрала именно эти, дав название  шкатулке «Новогодняя сказка». «Почему, почему?»  – напрягала она память, пытаясь вспомнить мотив выбора картинок, но, кроме предположения об ожидания чуда с исполнением желаний, ничего не придумала.

Держа в руках заветную шкатулку, Марина непроизвольно теребила лопнувшую на боковинке сшивную нить, пытаясь соединить концы в узелок, замкнуть прерванную, но когда-то целостную цепочку-скреп. Не получалось, концы нити распадались в руке на миллиметровые волоски, становясь всё короче и короче. Она ещё раз потянула за направляющий кончик нити, и… Шов разошёлся совсем, обнажив вход в одну из боковин шкатулки. Марина осторожно поправила разъединившиеся дольки, они были мягкие и неуправляемые от старости и влажности. При попытке встряхнуть шкатулку, придать ей прежнюю объёмность, внутри боковинки вдруг шелохнулось что-то белое и резное. Марина замерла – вспомнила! Это же её секретные снежинки желаний, которые должны были в нужное время помочь девчонке! Руки непривычно сильно задрожали. Она, ни о чём больше не думая, сдёрнула нить с другой стороны. Встряхнула шкатулку. На стол выпала бумажная снежинка, которые вырезали все, кто как хотел, был бы полёт фантазии. Одинаковые случались редко, лишь у детишек, вырезавших по шаблону.

Снежинки желаний… Её, Марины, детских желаний. Прежде чем прочитать секретную мечту, пока заклеенную бумажным белым кружком, она решительно снимала шовные нитки и достала одну за другой ещё несколько снежинок. «Ох, какая я была мечтательная!» – улыбнулась она. Кажется, на лице от засветившихся глаз, о этого мгновения счастья расправились все глубокие морщинки. Марина радовалась нечаянной встрече с детством. Теперь она даже вспомнила, что должна была сразу после исполнения какой-то мечты, извлекать снежинку с записью и заменять на новую – с новой мечтой. Но мама под следующий Новый год, увидев ее, зацепившую ножницами за нить боковинки, отобрала шкатулку: «Ты что задумала? За открытки деньги уплачены! Сделала – пусть на этажерке красуется!»

Теперь снежинки сами запросились на волю. Все были слегка влажные, и наклейки с номерами легко снялись с надписей. Замурованное будущее юной Маринки впервые увидело свет. Марина взяла ту, что под номером один: «Хочу, чтобы меня послали на Кремлёвскую елку». Марина знала, что никогда и никто из её сельской школы не получал такой радости. Но настал миг, когда юный Мороз грядущего 1961 года прислал ей весточку. Не ей, конечно, а в школу из областного комитета образования. Активной пионерке – председателю совета дружины, октябрятской вожатой и отличнице.

Это было действительно чудом! Два года, как умер отец, большой семье жилось без него тяжелее. Наряды – кое-что от старшей сестры. Ясно вспомнила, как «всей деревней» собирали Маринку в эту поездку, подбирая наряд. Как зимним январским морозным днём шла по пятикилометровой дороге до железнодорожной станции – одна, вполне смело и самостоятельно. Как сопроводили московские родственники в Кремль на елку. Как было непросто довезти нетронутым до дома кремлёвский подарок, дополненный гостинцами родственников. А ёлка запомнилось плохо. Марина потерялась в огромной толпе детей, было шумно, артисты громко делали сказочное представление – всё кружилось, бегало, но ей было одиноко. В родной школе праздник был веселее, понятнее и радостнее… Мечта сбылась, но в Кремль Марине больше не хотелось.

Она вытерла набежавшие вдруг слёзы, включилась в игру, выбирая наугад следующее «письмо в будущее». Эта снежинка мечтала: «Хочу скорее вступить в комсомол». Как в детстве хочется скорее повзрослеть! Вот и Марине тоже. Комсомольцам – не то, что пионерам, разрешали посещать субботние школьные вечера отдыха, а там – танцы, игра в «почту», в «рыбки», ну и вообще выбор симпатий… Марине ещё не исполнилось и четырнадцати по Уставу, но она маленько приврала. Изменив месяц своего рождения, и её приняли в комсомол. Теперь Марина размышляет: куда торопилась? Жизнь-то быстро пронеслась. Как одно мгновение. Но Дед Мороз спешил исполнить желание не зря – она не подвела волшебника, и тот детский обман можно простить.

Попалось и ещё одно высокое желание – окончить школу с золотой медалью. Дед Мороз тут был строже, прислал только серебряную. На снежинках встретилось и несколько других – чисто девчачьих – о новом платье, красивых туфельках и путешествиях по белу свету…

И была ещё одна снежинка, крупнее всех, с главным желанием – на всю жизнь: «Хочу, чтобы мама долго жила, до 100 лет». Не сбылось… С тех пор Марина подсознательно бережёт родительский дом, как продолжение маминой жизни.

В доме стало совсем тепло, как и хотелось Марине. В промежутках между конфорочными кольцами ещё полыхали красные отсветы. Шкатулка лежала перед Мариной, так легко и быстро разобранная на детали, но когда-то с трудом поддававшиеся детским рукам. Мысленно поблагодарила детский тайничок, долго хранивший её детские желания. Они исполнены. Чудеса не чудеса, но жизнь сложилась по-разному, но по-человечески нормально. «Спасибо, детство!» – прошептала Марина. Она аккуратно и бережно положила бумажную стопочку на картонки от бывшей шкатулки. – Рапорт окончен – грустно улыбнулась, прощаясь с ушедшим временем.

В окно опять постучали. Марина услышала мужской голос:

– Хозяйка, выходи! Дрова привезли. Покупать будешь?